(no subject)

Сенсация: я яйца снес!

Тютчев (ударения, разночтения, ритмика)

Из комментов к моему опросу об ударениях в тютчевском "Silentium!" обнаружилось, что некоторым читателям более привычна другая редакция - без сомнительных ударений и ритмически гладкая, вся выдержанная в четырёхстопном ямбе.
Там, в частности, вместо "Встают и заходят оне" - "И всходят, и зайдут оне"; вместо "Дневные разгонят лучи" - "Дневные ослепят лучи".
Там же вместо "Безмолвно, как звезды в ночи" - "Как звезды ясные в ночи".

Порывшись яндексом, выяснил, что это так называемая "сушковско-тургеневская" редакция - из некрасовского "Современника" 1854 г., повторённная в том же году в первом прижизненном сборнике - "Стихотворения Ф. Тютчева" (подготовленного И.С. Тургеневым).
Кроме того, существует редакция первой публикации - в газете "Молва" (интересный, кстати, контраст с тютчевским заголовком) в 1833 году. В этой первой публикации 4 - 5 ст.: "Встают и кроются оне, // Как звезды мирные в ночи" - четырёхстопный ямб. Предпоследняя же строка: "Разгонят дневные лучи". Т.е. опять загвоздка с ударением - теперь уже в слове "дневные". При том, что в остальном эта редакция ритмически гладкая. Или "днЕвные" - архаичный вариант ударения? (Даль не под рукой, проверить сейчас не могу, а в известных мне сетевых версиях словарей ударения обычно опущены.) [Upd. Вопрос снят - мне тут в комментах подсказывают из Пушкина: "Погасло днéвное светило".]
Приведённая же мною в тексте опроса (трудная в ритмическом отношении) редакция "Silentium!" соответствует хранящемуся в РГАЛИ автографу, давным-давно уже считается основной (начиная с 1930-х гг.) и воспроизводится в таком качестве в большинстве серьёзных изданий. Она практически совпадает с редакцией пушкинского "Современника" 1936 г. (За вычетом, как я понял, какой-то опечатки в 3-й от окончания строке, не относящейся к числу ритмически трудных.)

В примечаниях К. Пигарева и А. Николаева к "Собранию стихотворений" (М., 1980) читаем:
«В изд. 1854 года стихотворение вошло в так называемой "сушковско-тургеневской" редакции, в которой были выправлены стихи, выпадавшие из ямбической схемы. <...> Аналогичным изменениям стихотворение подверглось, видимо, и при первой публикации».

Таким образом, похоже, Пушкин был единственным из прижизненных редакторов Тютчева, решившимся напечатать "странную" авторскую редакцию без правки.

Названные три редакции несколько расходятся ещё в ряде строк, но эти расхождения я здесь не привожу, поскольку на стихотворном метре они не отражаются (везде - четырёхстопный ямб). Посмотреть и сопоставить их можно, например, в этом собрании (книжных выходных данных я, к сожалению, пока не могу найти на этом сайте).

Там же - примечания К.П., - т.е., очевидно, К. Пигарева. Приведу некоторые фрагменты.

( Read more... )

Вопросы ударений и ритмики "Silentium!" обсуждались не так давно в ЖЖ-сообществе tiutchev - по инициативе nevmenandr.
Кстати, в комментах там даётся ссылка на чтение В. Набоковым (mp3-файл) "сушковско-тургеневской" редакции "Silentium!" (с ошибочным предположением, что эта ритмически приглаженная версия текста выполнена самим В.Н.).
Там же, в комментах, ссылка на монографию К. Пигарева "Жизнь и творчество Тютчева" (М., 1962) . Одна из главок (с. 276 - 292) полностью посвящена тютчевской ритмике. Рассматривается множество примеров удивительных для своего времени ритмических экспериментов Тютчева, в том числе, разумеется, как едва ли не самый радикальный опыт в этом плане - "Silentium!".
К. Пигарев приводит также фрагменты интереснейшей переписки, связанной с другим, гораздо более поздним стихотворением Тютчева - "Последняя любовь".

Переписку эту завязал в 1888 году П.И. Чайковский. 11 июня он писал вел. кн. Константину Константиновичу, писавшему стихи под псевдонимом "К.Р." (Константин Романов): «По-моему, русские стихи страдают некоторым однообразием. "Четырехстопный ямб мне надоел", сказал Пушкин, но я прибавлю, что он немножко надоел и читателям. Изобретать новые размеры, выдумывать небывалые ритмические комбинации - ведь это должно быть очень интересно. Если бы я имел хоть искру стихотворческого таланта, я бы непременно этим занялся, и прежде всего попробовал бы писать, как немцы, смешанным размером». К. Романов возразил Чайковскому, что «чередование различных стоп в немецком стихе колет ухо». Признав справедливость этого мнения, Чайковский писал: «Тем не менее, с некоторых пор мне стала нравиться самая эта шероховатость и в то же время почему-то я вообразил, что наш русский стих слишком абсолютно придерживается равномерности в повторении ритмического мотива, что он слишком мягок, симметричен и однообразен». Упомянув далее, что ему "чрезвычайно нравятся" стихи Кантемира "Тот в сей жизни лишь блажен, кто малым доволен...", Чайковский выражает надежду, что когда-нибудь и России будут писать «не только тоническим, не только силлабическим, но и древнерусским стихом», по образцу былин, песен и "Слова о полку Игореве". К. Романов сообщил эти рассуждения композитора Фету, чем вызвал с его стороны следующий ответ: «Поэты слова в наше время, когда музыка, ставши самостоятельным искусством, отошла так далеко от слова, иногда совершенно безучастны, чтобы не сказать враждебны к музыке. Так, по крайней мере, говорят о Пушкине, этом вековечном законодателе русского стиха. Нельзя ли, наоборот, сказать то же и о музыкантах? Что касается до немецких стихов, то они, мне кажется, родившись в собственной народной утробе, невзирая на полировку, приданную им Виландом, Шиллером и Гёте, никогда не могли разорвать связи с средневековыми Knittel-Verse Ганса Сакса, которыми, для couleur locale Гёте начинает своего "Фауста". Что средневековый Фауст не может выражать своего шаткого и болезненного раздумья иначе, как такими стихами, - понятно; но чтобы мы, после того как гениальный Ломоносов прорвал раз навсегда наше общеславянское силлабическое стихосложение и после того как Пушкин дал нам свои чистейшие алмазы, снова тянулись к силлабическому хаосу - это едва ли теперь возможно для русского уха. Что русский стих способен на изумительное разнообразие, доказывает бессмертный Тютчев хотя бы своим стихотворением:

О, как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней

и проч.».

Эта любопытная переписка завершилась следующим письмом Чайковского к К. Романову: «В высшей степени интересно было прочесть... слова Фета по поводу моих дилетантских фантазий о русском стихосложении. Несмотря на коварную его инсинуацию по адресу музыкантов, "безучастных и даже враждебных к поэзии", я испытал огромное удовольствие, прочтя Фетовский отзыв... Пример из Тютчева, приведенный Фетом, вполне разрешает мои недоразумения. Стих: "Нежней мы любим и суеверней" служит превосходным доказательством, что русский стих способен к тому чередованию двух- и трехдольного ритма, которое так пленяет меня в немецком стихе. Остается желать, чтобы подобные случаи были не исключительным, а совершенно обыденным явлением... Во всяком случае сознаюсь, что прежде чем плакаться о том, что русские поэты слишком симметричны, мне следовало бы знать, что то, чего я так жажду для нашей поэзии, уже существует».

А действительно ведь немыслимая ритмика для XIX века, тем более - не для конца его, а для самой что ни на есть середины - "Последняя любовь" написана между 1852 и 1854 гг.
Напомню текст.

    Последняя любовь

О, как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней...
( Read more... )