lukomnikov: (Default)
Порылся в сети и на гугл-буксе и вот составил такой набросок библиографии Владимира Михайловича Галкина.
Прошу не путать В. М. Г. с тёзками-однофамильцами — в частности, с новосибирским прозаиком Владимиром Степановичем Галкиным (1951 г. р.), автором книги «Сибирские сказы».
Я, впрочем, и сам вполне мог кое-где напутать, тем более что большую часть этих публикаций я не видел.
Сомневался, включать ли публицистику, но решил включить всё-таки.
Публикации стихов выделил в особый раздел. Сугубо сетевые публикации тоже.
Буду благодарен за любые уточнения и дополнения.


Read more... )
lukomnikov: (Default)
Галкин Владимир Михайлович

Автобиография

Read more... )
lukomnikov: (Default)
ГАЛКИН В. М.

Моя творческая автобиография

    Я родился в Москве на Таганской площади 7 декабря 1937 года.
    Когда мне было три года, кто-то заметил: это гениальный ребёнок.
    В 4 года я уже читал и писал (как Моцарт). Как-то печатными буквами написал рассказ про немецкого шпиона и советского следователя, который его уловил, за что мать меня выдрала. Но с тех пор мечтал быть шпионом и следователем и писателем одновременно.
    Учился в школе, был октябрёнком и пионером. Так случилось, что в свободное от уроков время написал 300 (!!!) романов, но — по одной странице в каждом. За это уже отлупил меня отец. Быть писателем в нашей семье считалось неприличным, не настоящим делом.
Read more... )
lukomnikov: (Default)
 
    Владимир Галкин

    Наталья Белые Зубки

    Поэма

    1
В Николо-Ямском переулке
В шестидесятые года
В каморке тайной, как в шкатулке,
Одна красавица жила...

    Василь Васильич Шинкарёв, мой приятель, старый московский художник (я с ним познакомился через Васю Ситникова, знаменитого живописца, его вся Москва, да и Россия, да и Запад тоже знают, он недавно помер — сильный мастер, сухой кистью работал), проживал в Николо-Ямском переулке, почти у Яузы, в большом трёхэтажном доме. Наверху переулка, у впадения его в Николо-Ямскую улицу (теперь Ульяновскую) стояла красивая церковь Николы Чудотворца, что на Ямах, снесли её в 54-м году большевики проклятые. Переулочек коротенький, домушечки всё мизерные, неказистые, но какие-то кроткие, и прелестны именно своей нищенской чередой, спускающейся прямо к Яузе. Низ у многих был каменный, верх деревянный, только уж почти их не осталось, а дом-то Василь Васильича (я буду его дальше для краткости называть В. В.) был прямо великан меж ними: красный мощный кирпич, да такой, что можно на торцах увидеть клеймо «НФ» — Нифонт Фаров, кирпичник знаменитый, его заводец был на месте современной цементной гадины, что изуродовала берег Яузы у шлюзов, перед бывшим Салтыковым мостом. Из кирпичей карнизы, резные наличники окон, врата в подъезды (их два) — все, словом, узоры, которые можно было видеть на многих московских домах ещё недавно. Таковы и бахрушинские корпуса, и больничные, и многие, многие. Стиль такой. Купечески-заводской, что ли.
    Он жил на третьем этаже, а под ним в комнатке-шкатулке обитала та самая драгоценность, о которой и пойдёт речь. Я ведь о Наташе даже поэмку сочинил, в духе незабвенного Ивана Семёныча Баркова, великого русского поэта, давшего за 50 лет до Пушкина простой и лёгкий русский стих. Похабник, но ведь гениальный похабник, барокко! И вовсе никакая не пошлятина, как принято считать. Его поэзия — душа русская, здоровье народа. Я б ему памятник поставил на Поклонной горе — пусть иностранцы кланяются, въезжая в город: у них такой прелести не найдешь со всеми ихними Гейнами и Гётами. Кстати, и Вася Ситников был талантливейший похабник, ещё оценим его.
    Нда. Так вот эта Наташа... Маленькая такая блондиночка с серыми прекрасными глазами и пушистыми бровками. И глаза до того печальные, словно бы вечная скорбь поселилась у ей внутри, но одновременно и с некоей тайной игринкой, как бы вызовом: на-ка, возьми; и смотрит такая женщинка-вдовица (в том ещё и прелесть, что постоянно она была вдовой) на мужчину, как бы сойдя с картины «Неутешное горе», да того и гляди подмигнёт, да ещё ожжёт зрачком. Тут и покойник из гроба выскочит в её объятия, а не то что живой. В скорбных хорошеньких вдовах всегда есть тайная прелесть. Верхняя губка со светлым пушком, как и брови, чуть вздёрнута по-заячьи, задорно поблёскивают беленькие зубки, очень пикантно и тревожно. Чистый выпуклый лоб, говорящий об уме. Это всё, повторяю, я со слов В. В. рассказываю, он её ещё в девках знал. Ну, словом, хороша и мила — простенького того типа, какой понимающим в красоте русской женщины очень нравится. Лет ей в тот трагический период, о котором пойдёт речь, было так чуть за тридцать. Кстати, не только головка и личико, но и фигурка была при ней и, так сказать, недра. В девках одевалась нарядно, весело, летом всё в блузочке батистовой, в плиссированной юбке, чулочки телесного тона, туфельки остроносые на шпильках-каблучках. Цокает по асфальту, бывало: ток-ток, ток-ток. Зимой беличью шубёнку носила, дворянскую шапочку, и всё равно, по моде шестидесятых, в туфельках, а не как сейчас — в сапожищах.
Read more... )
lukomnikov: (Default)
 
    Владимир Галкин

    Парк культуры имени отдыха
    (тихое повествование в микроновеллах)

    Я посещаю Хитровку, как баню или, бывало, Третьяковку. В рифму вышло, но это нечаянно, а смысл: каждую неделю. Так завещал граф Толстой. Как-то очищаешься. То же самое и кладбище.
Read more... )
lukomnikov: (Default)
 
    Владимир Галкин

    Вечера Паши Мосина

    Я прошу вас только об одном: никому не рассказывать эту историю. Зачем это нужно, чтоб потом ходили всякие разговоры? Да и вообще... Я же знаю, как это у нас делается. Туда-сюда, заинтересуются, выводы выведут, да кто, да зачем...
    А я не хочу акклиматизироваться. А если даже и не это, так всё равно автобиография будет испорчена. И все мои взносы, и чистая карточка в райкоме — всё будет испорчено.
    Я живу тихо и без шума ем хлеб. А эти вечера — моё личное дело...
    Так и давайте тоже тихо, вполуха. А после моего рассказа — чтоб всё забыть. Как у Чапаева: наплевать и забыть.
    Ну, ну, я вам всем верю, вы хорошие люди.

    Так вот. Эти мои вечера... Эй, вы, перестаньте записывать, уберите, пожалуйста, бумагу! Вы что, тоже потом будете делать выводы? А! Вот так будет лучше. И потом — не надо ничего запоминать. У вас такие туманные, запоминающие глаза... Вы лучше уйдите, товарищ.

Read more... )
lukomnikov: (Default)
 
    Владимир Галкин

    Конь Чапая

    — Врешь, не возьмешь... — скорготал Чапай, загребая левой рукой широкую уральскую волну. — Врешь, не возьмешь...
    Вокруг него так и зуськали белые пули, шипела вода.
    А на берегу стоял белый чапаевский конь по кличке Бирюк и задумчиво ржал, следя за Чапаевым.
    Чапай вышел из воды на том берегу, попрыгал на одной ноге, чтобы вылить из ушей воду. Потом снял кальсоны и рубаху, отжал их, снова надел и так, весь белый, медленно пошел степью в легенду...
    ...Недавно я уезжал в командировку в Новочеркасск. Перед поездом, естественно, взял бутылку водки, два пивка, колбаски и белого хлеба, всё чин-чинарем. Мог, конечно, глотнуть прямо на путях — я это люблю. Но увидел заманчивую темноту за пригородными кассами Курского вокзала, что-то звало меня туда. Я зашел. Чуть белел первый снег. Горы ящиков навалены. На одном из них примостился поудобнее, достал свой выпивон, кружку, разложил на газетке закусь. Двинул первые полкружки. Хорошо.
    Тут кто-то тихо проржал. Я встрепенулся.
    Достающий до ящиков с вокзальной площади свет обозначил фигуру тихо подошедшего мужика, я вгляделся: морда лошадиная, весь зарос густым волосом, воротник поднят, руки дрожат, и несет он их как-то невисяче.
    — Извините за беспокойствие, — пробормотал он каким-то глубоким голосом — стоном, идущим как бы из желудка. — Извините, Христа ради, за беспокойствие.
Read more... )
Page generated Sep. 22nd, 2017 11:51 am
Powered by Dreamwidth Studios